К основному контенту

САЙТ ХРАМА РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА С.КУРИЛОВКА

САЙТ ХРАМА РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА С.КУРИЛОВКА

В день памяти о рождении духовной наставницы священников Куриловской Христорождественской общины иеромонах Вячеслав (Максименко) молился у ее могилы







На могильном Кресте многолетней настоятельницы Козельщанского  Рождество-Богородичного женского монастыря схиигумении Серафимы (Новомодной) обозначена дата – 18.10.1918. Это дата рождения великой старицы и подвижницы Христовой матушки Серафимы.

Для настоятеля Куриловского Христорождественского собора митрофорного протоиерея Тарасия Максименко, как и для духовника общины иеромонаха Вячеслава (Максименко) память о матушке неувядаема и нестираема, потому что именно она была тем первым духовным лучиком, посланным с Небес от Господа и Пресвятой Богородицы в 90-е годы прошлого столетия, в годы поисков и сомнений, преподав благословение и на духовную учебу, и на священническое служение. Много раз священники, еще не будучи в сане, но обращаясь в поисках Господа, сиживали у ног матушки в ее келлии, а она, как маленькое и согревающее солнышко, все учила и назидала, все горевала о наступающих временах и призывала весь монастырь особо возносить молитвы о батюшках, когда уже и священниками стали оба.

«Дождалась я тебя, когда ты меня теперь благословишь!», - сказала матушка Серафима отцу Вячеславу (тогда протоиерею Евгению), когда батюшка приехал в монастырь из Тульчинской епархии после рукоположения.
Вскоре после того года матушка стала часто все глубже уходить в такое состояние, что и врачи не могли понять, жива или нет. А она, возвращаясь в тело, сетовала возвращению и батюшкам говорила: «Как же Там хорошо у Богородицы!»
А отец Тарасий разве сможет забыть, какую проверку ему устроила Богородица через матушку Серафиму! Это особая история! Проверяла его на смирение, каков будет и будет ли вообще из него пастырь. Проверка была суровая и, по людским меркам, совсем неприглядная. Евгений Владимирович Максименко, работая в те годы в «большой политике» приехал с сыном Тарасом к матушке испросить благословение или отрицание на получение духовного образования. Взаимоотношения к тому времени у Евгения Владимировича с матушкой сложились весьма доверительные. И вот, усевшись на пол возле кроватки матушки Серафимы, стали обсуждать вопрос поступления в Полтавское миссионерское духовное училище ( в то время такой статус имела Полтавская Миссионерская Духовная семинария). Матушка слушала-слушала, потом взяла подростка Тараса за лицо обеими ладонями и… начала плевать! В лицо плевать, прямо заплевывать… Келейница Ангелина аж ахнула от увиденного! Как же поступили Евгений Владимирович с сыном Тарасом? Келейница матушкина позже рассказывала: «лица у обоих были красные, как светофор, но  оба молчали». Матушка, исполнив процедуру проверки на смирение, завершила ее тем, что вытерла чистыми полотенцами и омыла святой водой лицо юноши, расцеловала и сказала: «Иди и учи людей жить с Богом в смирении!»
Много, очень много времени провели в своей жизни священники Максименко с матушкой, сиживая часами напролет в ее келлии. Матушка очень много рассказывала обо всем… О жизни вообще, о коллективизации и царском строе, о родителях, о семье, о горячо ею любимом старце схииеромонахе Сампсоне (Сиверсе), с которым была дружна и на его жизненном примере многому учила.

18 октября 2016 года духовник Куриловской Христорождественской общины иеромонах Вячеслав (Максименко), по благословению настоятеля, прибыв в Козельщанский монастырь и помолившись у могилы матушки Серафимы, по благословению настоятельницы монастыря игумении Варсонофии совершил чтение акафиста пред Чудотворным Образом Матери Божией в зимней церкви, помазав после святым елеем из лампады от Козельщанской Иконы присутствовавших на Молебне богомольцев.
Обменявшись с настоятельницей обители испрашиванием святых молитв, иеромонах Вячеслав поблагодарил матушку Варсонофию за огромные труды по возвеличиванию любимой Куриловскими священниками Богородичной обители и особо выразил слова благодарность за написанные портреты игумений монастыря всех лет его существования, которые размещены для всеобщей памяти в храмовом корпусе.
И пусть есть некоторые неточности в датах матушки, потому как не было при ней биографа, а в те годы и календари переписывали в силу определенных обстоятельств, и многие факты изменяли, как с тем же старцем Сампсоном (Сиверсом), но суть в том, что Киевская Русь была и будет богата такими подвижницами Христовыми, как схиигумения Серафима, каждым своим дыханием восхвалившая Господа и Пресвятую Богородицу и продолжающая являть нынешним поколениям эту святую жертвенность служения Христу и пастве Божией.

Из истории Козельщанской обители и жития великой старицы, схиигумении  Серафимы (Новомодной):

Ранним утром 2 июля 2011 года на 93-м году жизни преставилась ко Господу многолетняя настоятельница Козельщинского Рождество-Богородичного монастыря матушка Серафима (Новомодная). Ушла из жизни яркая представительница боголюбивого рода Новомодных, неусыпная труженица на Божьей ниве, старица великой молитвенной жизни. Угасла свеча схиигуменской молитвы, монастырь осиротел...

«Я вспоминаю далёкий тихий летний вечер. Солнышко опускалось за деревьями, от реки Псла веяло тишиной и свежестью. От Скитской Церкви-корпуса в поле продвигалась небольшая группа людей: пожилой мужчина селянского типа, двое молодых женщин лет по 25-ть и девочка лет шести. Сверкая голубыми глазами, девочка что-то им оживлённо рассказывала, держась руками за их руки. Следом шло почти все население скита. Степенная начальница скита матушка Гавриила, сухощавая старушка, и несколько певчих молодых, ещё рясофорных послушниц. Они окликнули девочку. Я не слыхала, о чем шли у них разговоры. Но вот из-за дальних деревьев показался служащий в скиту архимандрит отец Александр ещё с одной из своих монахинь из скита. Шли они, видно, с поезда, и обе группы вышли их встречать. Отца Александра уважали и любили все дальние и ближние прихожане. Посему и я двинулась вслед за встречающими. Вдруг я от неожиданности остановилась. Чей-то уверенный, твёрдый не голосок, а голос запел Архиерейское «Достойно есть...». С изумлением я увидела, что поёт маленькая девочка. Я подошла ближе. Все стояли вокруг молча, а ребёнок с далеко не детским выражением лица и не детским голосом выводил ноту за нотой... «Что с тебя будет?!» — невольно воскликнула я в душе своей. Как оказалось, девочка была сестрой живущей в скиту послушницы Нилы Новомодней, певшей на клиросе дисконтом. Мужчина был их отец, а девушки — сестры. Они же и учили маленькую Нилу петь. Отец в память об отшедшей в монастырь Неониле назвал неожиданно Богом посланное в старости дитя именем ушедшей дочери. Вскоре я уехала в свой монастырь и потеряла их из вида», — так описывала в «Летописи личного порядка» своё первое знакомство с Нилой Новомодней (позже — схиигуменией Серафимой) монахиня Антония (Жертовская) — бывшая насельница Густынского Свято-Троицкого, а затем Полтавского Крестовоздвиженского монастырей (ныне покойная, похоронена на территории Крестовоздвиженской обители).
Скит, о котором идёт речь в цитате, — это так называемый «Обиток», ранее принадлежащий Козельщинскому Рождество-Богородичному монастырю. В 1929 году последний был закрыт, поруган и осквернён. В соборном храме обители устроили вначале театр, затем клуб. Церковную утварь частично растащили, а оставшуюся превратили в мусорную свалку. Иконостас — непревзойдённый шедевр из белого каракского мрамора работы школы итальянского мастера Л. Менционе, разбили ломами на части, из которых выкладывали дорожки и фундаменты домов. Венецианскую мозаику и ониксовые вставки, украшающие иконостасный ряд, разрушили и разворовали. Изысканной кладки мозаичний пол, под которым находилась амосовская система отопления, был повреждён топорами, разбит подводами и тракторами.
Позже в Рождество-Богородичной святыне обустроили колхозную камору, а в канун Великой Отечественной войны — лагерь для «врагов народа». В многочисленных монастырских корпусах расположились: зоотехническая школа, амбулатория, больница, электростанция, столовая, потребительское общество, общежитие для служащих.
Однако в первые годы после закрытия святыни лампада монашеской молитвы и сестринское служение Богу не угасало. До начала 30-х монастырская жизнь теплились в скиту «Обитке», опекаемом игуменией Олимпиадой ІІ (Вербецкой, ныне преподобномученица) и находящемся под духовным попечительством благочинного Козельщинского округа отца Александра (Петровского, ныне священномученик). Сей укромный скитской уголок находился близ селения Потоки Кременчугского района и в коварные 30-е годы служил духовным прибежищем для осиротевших насельниц, а также всего православного люда с близлежащих селений. В этом Божьем уделе во время вездесущей безбожной анархии суждено было распуститься чистому христианскому цветку — будущей Христовой невесте Серафиме. Тяжёлые камни атеизма и безжалостные ветра гонений не смогли погубить столь нежной поросли, уготованной в земном бытии для Христовой нивы, а в вечности — для небожительства. Невзирая на все тяготы и испытания безверного ХХ века, сей Божий цветок распустился во всей своей красоте и достиг в нашем бренном мире наивысшего христианского совершенства — Великой Ангельской схимы.

«И будет яко древо, насажденное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и еже лист его не отпадет» (Пс. 1, 1)
Схиигумения Серафима (Неонила Иадоровна Новомодная, согласно паспорту — Новомодняя) родилась в 1918 году в селении Демьяновка Оболонской волости Хорольского уезда Полтавской губернии (ныне входит в состав Семеновского района той же области). Происходила она из рода хозяйственных и зажиточных крестьян. Семейство было весьма большое: отец Иадор и мать Татьяна имели восьмерых детей — сына и семь дочерей.
По своему внутреннему укладу это была простая патриархальная семья — семья, которая служила в прежние времена краеугольным камнем святорусского бытия. В то время, когда семейные ценности обладали ещё непререкаемым авторитетом, родовые ячейки, как составные всего православного государства, являлись своеобразным ковчегом спасения, исполненным благодати и приводящим человека в Царствие Небесное. Христианская семья служила тогда определяющим фактором нашей цивилизации, национального самосознания и зиждилась на своеобразном кодексе морально-этических норм, основным принципом которых было уважение и почитание старших, любовь к Богу и ближнему.
Истовое трудолюбие, христианская благотворительность, всегдашнее послушание воле Божией и исключительная ревность о Господе были главным и единственным «вектором» существования рода Новомодных. Хозяйство у них было в наилучшем порядке, они мерно провождали свою жизнь, подвизаясь совокупно и единодушно в крестьянских заботах, молитвах и подвигах благочестия. Главный тон религиозной жизнедеятельности семейства задавал её глава — он был человеком искренним и предельно честным, наизусть знал Псалтырь, строго и благоговейно исполнял молитвенное правило, любое дело творил со страхом Божиим.
Старшим ребёнком в семье Новомодных была дочь Неонила (1898, по другим данным — 1897 года рождения). В юном возрасте девица сильно заболела и крайне изнемогла. По всему было видно: ей уготовано покинуть земную жизнь. Мать горько плакала и уже пекла хлеб на похороны, но вскоре случилось непредвиденное. Находясь в забытье, девушка увидала, как к ней в комнату вошла молодая женщина необычайной красоты. Все вокруг заблагоухало. «Нила, что ты лежишь? Ты хочешь быть здоровой?», — спросила неожиданная гостья. — «Да», — прошептала больная. — «А пойдёшь в монастырь, коль выздоровеешь?». — «Да», — утвердительно ответила девица. — «Так ты уже здорова!» — услышала Неонила.
Молодую особу охватила несказанная радость, она почувствовала мгновенный прилив сил — и быстро поправилась, чем несказанно удивила всех родных. Затем, в канун Святой Троицы, собрала девица незаметно вещи и уехала вместе с тёткой и сестрой на богомолье в Козельщинский монастырь, возымев тайную мысль и дав в душе обет стать невестой Христовой и остаться в обители навсегда. Но её желание исполнилось не сразу, поскольку такое решение Неонилы сильно опечалило отца. Он скорбел о дочери и однажды приехал за ней в обитель, забрал её вещи и потребовал, чтобы та вернулась домой, так как матери трудно справляться с малолетними детьми. Но дочь не покорилась.
Мать же смирилась со сложившейся ситуацией и кротко убеждала мужа не скорбеть о том, что Нила хочет покинуть мир, и не ставить отцовскую привязанность к дочери выше любви ко Господу, ради которой христианин должен был быть готов на любое самопожертвование. Тем временем настоятельница обители, узнав, что Новомодняя решила поступать в монастырь без отцовского благословения, направила её в Глинскую пустынь — за советом к тамошним старцам. Прозорливец дал девице такое наставление: «Не смущайся, молись за родителей, и увидишь — они дадут тебе своё благословение, да и в гости к тебе приезжать будут».
Вскоре у Иадора начались случаться в хозяйстве одна за другой неприятности. Пошёл он как-то на поле — а там неожиданно бык издох, вслед такая же участь постигла коня. Понял хозяин: это неспроста, се ему за дочь наказание. Поехал он за советом к правящему владыке, после чего привёз в монастырь щедрую милостыню — и преподал дщери своё отцовское благословение.
В 1928 году (по другим данным в 1926 или в 1929-м) Нила приняла монашество с именем Аполлинария. Мантийный постриг осуществил благочинный Козельщинского округа архимандрит Александр (Петровский), позже ставший её духовным наставником.
Аполлинария Новомодная была ревностной, предельно строгой и мужественной монахиней. Долгое время она опекала отца Александра (Петровского), ставшего затем епископом. Впоследствии её стопы, как келейницы этого владыки, неустанно следовали за ним — через презрение и нужду, притеснения и угрозы. Разделяя со своим наставником его мытарства, матушке приходилось также зарабатывать на хлеб насущный в миру: как свидетельствуют архивные документы, она «с 1931 по 1941 год служила в домработницах в г. Киеве, Виннице и Харькове. С 1938 года работала санитаркой в 16 поликлинике г. Харькова».
Матушка Апполинария была рядом с владыкой Александром вплоть до мученической кончины святителя в тюремных застенках Харькова зимой 1940 года. Похоронив любимого архипастыря, Христова невеста вернулась на Полтавщину, где тайно подвизалась монахиней в миру. После открытия Полтавского Крестовоздвиженского монастыря она стала его насельницей (числится в реестрах этой обители с 1942 по 1952 год) и несла послушание певчей. В 1991-м матушка окончила свой труднический путь в селении Кобеляки, где и похоронена на городском кладбище.
Судьбы других чад супругов Иадора и Татьяны Новомодных сложились по-разному. Их единственный сын Иоанн во времена сталинских репрессий был арестован и, согласно свидетельствам матушки Серафимы, выслан за пределы Украины. В книге «Реабилитированные историей» о нём сказано следующее: «Новомодный Иван Иодорович, 1909 г., с. Демьяновка Семеновского р-на Полтавской области, из крестьян, образование начальное. Проживал в с. Демьяновка. Без определенных занятий. Арестован 15 декабря 1937 года. Осужден Особой тройкой при УНКВД Полтавской области 27 декабря 1937 г. по ст. 54—10 1 УК УССР к расстрелу с конфискацией личного имущества. Приговор исполнен 2 января 1938 года. Реабилитирован Полтавской областной прокуратурой 4 мая 1989 г.» В сем сухом официальном тексте — вся судьба человека, трагическая, и, безусловно, мученическая. Честный труженик своей Родины невинно пострадал от своего безбожного государства...
Две другие дочери семейства Новомодных в 50-е годы стали на путь монашества; одна из них приняла в Полтавской Крестовоздвиженской обители постриг с именем Магдалина, а другая, Домникия, была там послушницей. Испив горькую чашу, выпавшую на долю этой святыни в 60-е годы, после закрытия оной они осиротели. Свой монашеский крест сии сестры донесли в миру, поселившись в Кобеляках. Там они и упокоились.
Одна из дочерей Новомодных, Иулиания, вышла замуж. В браке Господь послал ей сына Николая и двух дочерей — Ольгу и Татьяну. Последние также стали невестами Христовыми, некоторое время они смиренно подвизались в Пюхтицкой Успенской обители (Эстония), где и приняли постриг с именами, соответственно, Людмила и Серафима. Затем сестры поступили в Иоанновский ставропигиальный женский монастырь г. Санкт-Петербурга, где одной из них, Серафиме, Господь вручил высокий жребий — в 1992 году она была возведена во игумении северной обители (и является ею поныне).
Престарелая мать пожелала быть рядом с дочерьми. Приехав в этот монастырь, она постриглась здесь в монахини, а затем приняла Великую схиму с именем Гавриила. Там же 20 апреля 2011 года, в Страстную седмицу Великого поста, на 99-м году жизни маститая схимница преставилась в Вечность.
В семье Новомодных были ещё две дочери — Анастасия и Параскева. Их жизненный путь протекал в миру. Будучи простыми сельскими женщинами, они сохранили традиции родового благочестия, трудолюбия и христианской простоты души. Анастасия похоронена в г. Кобеляки, рядом с могилами своих сестёр-монахинь. А Параскева упокоилась в родной Демьяновке, где и находится её погребальное место. Следует отметить, что она ушла из жизни в возрасте 96 лет. Собственно, долголетие присуще многим представителям рода Новомодных, и есть не что иное, как дар Божий за жизнь в Боге и за почтение родителей.
Рождение самого младшего дитяти стало для Иадора и Татьяны Новомодных абсолютной неожиданностью. Мать почувствовала его биение под сердцем на 48-м году своей жизни. Разумеется, она крайне смутилась и, естественно, заволновалась: как им с уже немолодым отцом поднять это чадо? Даже немного обиделась на мужа, что все так случилось. Узнав о непраздности жены, Иадор принял все это как из руки Божией, ободрил супругу и возложил своё упование на волю Господню. После этого, как и при всех других беременностях Татьяны, он спал в клуне, дабы сохранять супружескую чистоту, пока жена вынашивала ребёнка. (Здесь уместно добавить, что он также поступал и во время всех постов, что подчёркивало его истинную религиозность).
Родилась девочка. Её появление на свет было тоже необычным. Это случилось, когда Татьяна управлялась с коровой: как рассказывала позже сама матушка Серафима, она буквально «выпала» на сено. Роды были стремительными и необычно лёгкими. При крещении чадо нарекли Неонилой отнюдь не случайно: этого пожелал отец, дабы оставить в семье имя ушедшей в монастырь старшей дочери, которая, напомним, получила при постриге имя Аполлинария. Таким образом, в семье Новомодных было две Нилы — самая старшая и самая младшая.
Последняя росла жизнерадостным и подвижным ребёнком. Девочка была голосистой, как звоночек, и являлась утехой для всего семейства. Будущая невеста Христова воспитывалась под кровом дома, над которым было Божье благословение и где постоянно царили спокойствие, добродушие, любовь к порядку, а также особое прилежание к труду. В семейном кругу отроковица получила и первое образование, а затем окончила три класса начальной сельской школы. Ещё в раннем возрасте в её сердце вспало желание устроить свою жизнь в монастыре. Воспитана в строгости христианских нравов и истовом благочестии, она избрала сей путь отнюдь не в те годы, когда что-либо могло этому способствовать. Наоборот, времена были крайне безбожные, но это ничуть не смутило Нилу.
Следует отметить, что её детство было связано со многими людьми, ставшими впоследствии исповедниками христианства и мучениками за веру. Самое яркое впечатление отроческих лет осталось у неё от архимандрита Александра (Петровского) — духовного наставника её старшей сестры-тёзки. Будучи высокообразованным и глубоко религиозным человеком, он весьма много способствовал духовно-нравственному образованию сестёр козельщинского общежития, вдохновлял их на мужественное стояние в Православии и взращивал в их душах непоколебимую веру в милосердие Божие. Отец Александр обладал прекрасным голосом, которым славил Творца «и за скорбь и за радость», имел удивительный дар слова, чем утешал своих ближних в тяжкие годы церковных предательств и измены вере.
Добрый и радушный священник очень любил маленькую Нилу Новомодную, а она, в свою очередь, обожала его всей своей детской непосредственностью. Поступки и все поведение отроковицы свидетельствовали: у неё не было сомнения, что пред ней Великий батюшка. С присущей детству Божьей чистотой и восторгом она устилала ему дорожки цветами как владыке — в то время, когда он был ещё архимандритом, и громко пела «Аксиос», тем самым предвещая его особое архиерейское будущее.
Первым жестоким ударом судьбы для юной Неонилы было полное уничтожение Козельщинской обители и его скита, посещением которых она жила. Водночасье все рухнуло: не стало уютного «Обитка», любимого батюшки, заботливых матушек. Желание постоянно быть рядом с монашествующими осталось в те годы для Нилы только мечтой. В 1932 году последовало окончательное изгнание козельщинских монахинь; они разошлись по миру, практически не находя где преклонить главу. Архимандрит Александр был отозван в Харьков, где его крестный путь (уже в сане архиепископа) мученически закончился в Холодноярской тюрьме.
Игуменья закрытого монастыря Олимпиада ІІ в течение нескольких лет вынуждена была скрываться в Полтаве. Мужественная исповедница собрала воедино изгнанных сестёр из разных монашеских очагов и организовала небольшой подпольный монастырь. В 1938-м бывшая настоятельница была арестована, стойко прошла темничные мытарства, после чего 2 июня того же года была расстреляна в урочище Трыбы под Полтавой.
Касательно личности Неонилы Новомодной (младшей), то именно в «Обитке» она получила своё духовное становление и укрепила свой жизненный ориентир. Позже её судьба, словно осколок зеркала, отобразит на себе все страдания и язвы, взлёты и радости родной для неё и единственной Козельщинской обители. Претерпевая неисчислимые трудности, Христова избранница твёрдо перешагнёт через все препятствия безбожной эпохи и бережно донесёт нам, современникам, знамя истинной веры.

«Да даст ти Господь по сердцу твоему и все намерения твои да исполнит» (Пс. 19, 5)
Неонила Новомодная (младшая) жила в родительском гнезде до начала 40-х годов. Она была послушной и заботливой дочерью, с любовью опекавшей немощных родителей. В 1935 году, в 75-летнем возрасте, умер её отец, а через пять лет преставилась и мать, прожившая 70 лет.
В период Великой Отечественной войны, узнав о возобновлении козельщинского Божьего удела и создании там сестринской общины, осиротевшая девица сразу же устремилась к желанной святыне. Оставив мир, к которому её сердце не лежало, 23-летняя молодая особа твёрдо решила навсегда удалиться в монастырь.
Её любимая обитель, хотя и возрождающаяся, переживала отнюдь не лучшие времена и нуждалась во всем. В конце октября 1941-го козельщинские монастырские здания, занятые в безбожное лихолетье различными организациями и учреждениями, опустели. В скором времени в одном из них собрались бывшие насельницы обители, жившие неподалеку и стремившиеся по личному устремлению своих душ и просьбам мирян, возобновить монашеское бытие. Достаточно быстро, наскоро, была восстановлена и освящена в прежнем монастырском помещении Спасо-Преображенская церковь. Уже 12 ноября 1941 года прибывший в Козельщину игумен Митрофан (Борблик) отслужил в ней первое богослужение. Вспыхнула свеча ежедневной храмовой молитвы — к Божьему уделу потянулся поражённый военной кровавой бедой окрестный люд.
7 августа 1942 сестры избрали из своей среды старшую — матушку Феофанию (Зонову), нёсшую в прежние монастырские годы послушание письмоводительницы. Резолюция Преосвященного Вениамина (Новицкого), епископа Полтавского и Лубенского № 276 от 24 августа того же года утвердила восстановление Рождество-Богородичной обители, а через четыре месяца, 23 декабря 1942 года монахиня Феофания была возведена в сан игумении. Именно она и приняла в лоно монастырских насельниц новоприбывшую Неонилу Новомодную.
Тяжкое бремя легло в те годы на плечи более чем полусотни невест Христовых. Ужас войны, страх вражеской оккупации, презрение окружающих — это то, что довлело ежедневно. А ещё регулярные физические нагрузки, ибо ремонтные и хозяйственные дела, далеко не женские, сестры делали сами, без подмоги. Таскали непомерные тяжести, рубили, пилили, латали дыры... К тому же зачастую прозябали в холоде и голоде. Но при всем этом ежечасно чувствовали невидимую защиту и укрепляли свою немощь соборной молитвой.
Осенью 1943-го фашисты начали отступать. Старожилы рассказывали, что во время пребывания в Козельщине, немцы несколько раз видели в своих военных расположениях женскую монашескую фигуру и, принимая Её за разведчицу-шпионку, упорно стреляли, но пули отлетали прочь. В злобной агонии они подожгли помещения, некогда принадлежавшие обители (12-ть из них безвозвратно погибло в огне). Во время перестрелок с наступающей Красной Армией корпус Рождество-Богородичного собора, до неузнаваемости поруганного советской властью, был повреждён снарядом. Кроме того, местное население его регулярно грабило под всеобщий хаос и шумиху: снимало с крыши железо и сваи, выносило изнутри оконные решётки, замки, доски, гвозди...
За сохранения двухэтажного монастырского здания, в котором находился восстановленный Преображенский храм, матушки боролись изо всех сил. Во время отхода немцев они двое суток творили неусыпную молитву, день и ночь служили акафистное пение Царице Небесной. Позже, в описательной характеристике, составленной для отчёта в Епархиальное управление, игумения Митрофания сообщала: «В период отступления немецких войск сестры с риском для жизни оставались на своих местах, двое суток оберегали здания от пожара, который бушевал кругом, тушили солому, подложенную для поджога, обкладывали мокрым рядном места, опасные для огня, и таким образом отстояли церковь, здания и амбар с хлебом хозяйства». А в письме к правящему Владыке мать-игуменья добавляла: «Осиротелые, беспомощные, робкие, не зная, имеем ли мы право на своё существование, мы отстаиваем свои права, не имея твёрдой почвы под ногами, с единой Верой и Надеждой на помощь Царицы Небесной и волю Ея о нас, быть нам на месте, т. к. только Ея чудом мы целы и невредимы среди всех ужасов агонии отступавших немецких войск. Несмотря на их требования выезда из обители и угроз уничтожения здания, мы оставались на своих местах, положившись на волю о нас Царицы Небесной, для чего-то собравшей нас вторично, с решимостью, если нужно, то и умереть, но не бросать обители».
С отступлением захватчиков жизнь сестёр практически не изменилась к лучшему. В 1943 году верхний этаж двухэтажного монастырского здания был освобождён для нужд Красной Армии, а вскоре, по распоряжению местных властей, его отдали под школу. Матушки, теперь уже в количестве 86 человек, ютились в полуподвальной части корпуса и частично на его первом этаже. Рядом с кельями находился Спасо-Преображенский храм. Ученики, пропитанные духом антирелигиозного воспитания, умышленно громко кричали, шумно бегали, свистели и стучали, дабы нарушить церковный покой. «Эта необузданная орда, — писала Владыке о школьниках настоятельница Феофания, — не признает ни дисциплинарных воздействий, ни простых правил приличия и культуры. В наш собор они бегают на переменах, до и после уроков разбивают уцелевшие остатки мраморного иконостаса и решётки, которые представляют большую ценность, устраивают под дверями церкви и в ней себе уборную, отвечая на все замечания грубой бранью». Монахиням долгое время приходилось всё это терпеть и молчаливо смиряться с подобной участью.
Следует подчеркнуть, что в период Великой Отечественной войны козельщинские насельницы изо всех сил старались всячески помогать фронту, детям-сиротам и военному лазарету. Они отсылали туда собственноручно связанные носки, рукавицы и сшитые тёплые вещи, а также, при всей своей бедности, умудрялись собирать финансовую помощь и отправлять на нужды передовой. Своей земли у них не было, ибо она находилась в колхозных фондах. В ответ на многократные хлопоты игуменьи выделить для пользования обители хотя бы 10 десятин земли, от Уполномоченного по делам религий поступал постоянный отказ. Только несколько раз монахиням все же давали маленькие участки поля, да и то — поздней весной, когда возделывать почву и сеять было уже поздно, поэтому они выращивали лишь только овощи. Зачастую сестрам приходилось трудиться на колхозных угодьях в период летней уборочной страды, дабы получить продукты пропитания. Позже им разрешили брать в аренду с весны до осени небольшой земельный участок. Монахини также принимали заказы от населения по рукоделию в обмен на сельхозпродукты. После восстановления деятельности козельщинского «Швейпрома» 34 малотрудоспособных матушек перерабатывали шерсть, вязали с них тёплые изделия и получали за это зарплату.
Уместно заметить, что при всех тяготах монашеского жития в годы Великой Отечественной войны и в послевоенный период дух козельщинских сестёр был достаточно оптимистичен и бодр. Немаловажным подспорьем для этого служило регулярное молитвенное общение насельниц с тогдашними духовниками обители. Ими были священники, прошедшие многолетние этапы гонений. Пережитое выплавило у сих пастырей непоколебимую веру и утвердило незыблемое христианское исповедничество. К числу таких относились: иеромонах Полихроний (Домбровский), отозванный позже, в 1947 году, из Козельщины в Киево-Печерскую Лавру, насельником которой ранее являлся; иеромонах Верхотур (фамилия неизвестна), воспитанник Киево-Печерской Лавры, прибывший в обитель в 1948 году после 10-летней ссылки.
Особо почитаемым монастырским священником был архимандрит Иероним (Серго Иоанн Васильевич), прошедший три этапа тюрем. Последние подорвали его здоровье, он был крайне немощен, но из последних сил старался служить в обители.
В 1948 году из Мурома в Козельщину приехал на постоянное жительство протоиерей Иллиодор Данилевский. В конце 20-х годов он, вместе с матушкой Митрофанией (Зоновой, позже ставшей игуменьей), был отправлен в ссылку за отказ лжесвидетельствовать о надвратной монастырской иконе, заплакавшей тогда кровавыми слезами. Испытав немало изгнаннических мытарств, он подставлял пастырское плечо людям неуверенным, унывающим, немощным в вере.
Неоднократно возносил свои молитвы в Спасо-Преображенском монастырском храме и иеродиакон Фиона (Яцура), воспитанник Полтавского Крестовоздвиженского монастыря, монах глубоко аскетической и высокодуховной жизни, и, кроме того, безбоязненный исповедник Православной веры.
Но, пожалуй, самой яркой личностью среди служителей Божьего престола Рождество-Богородичной святыни был схиигумен Андриан (в миру — Иулиан Яковлевич Антонов). О нем уместно рассказать подробней. Батюшка был родом из Саратова. По преданию, дошедшему к нам от монастырских монахинь, в том числе и от матушки Серафимы, в молодые годы, ещё задолго до революции, он работал циркачом и имел невесту. Однажды, во время переправы трупы артистов через Днепр под Киевом, его любимая девушка утонула. Убитого горем Иулиана утешил настоятель Киевского Ионовского Свято-Троицкого монастыря схиархимандрит Иона (выходец из посада Крюкова Полтавской губернии). Провидя в юноше великого подвижника, он благословил его на монашеский путь. Так отец Адриан ещё в дореволюционные времена стал насельником столичной святыни. В 1927 году его перевели на Полтавщину, в Свято-Покровский скит, принадлежавший Киевской Свято-Троицкой обители и находящийся на хуторе Гноевой (некогда Кобеляцкого уезда), что неподалёку от Козельщины. В 1930-м этот церковный оазис был начисто уничтожен, а его насельников постигла горькая участь. Не миновала она и архимандрита Адриана. Смиренному молитвеннику и великому аскету суждено было пройти многолетние испытания тюрьмами и ссылками, гонений и презрений. Они пошатнули здоровье и физическую крепость монаха, но отнюдь не сломили его сильный дух.
В годы военной разрухи Господь привёл подвижника в Козельщинскую обитель. Старенький, невысокого роста, тихий и кроткий схимник молитвенно опекал молодую сестринскую общину с первых дней её воссоздания. Невзирая на свои преклонные годы (в начале 40-х ему было уже за семьдесят) и немощные силы, он почти ежедневно служил, а при необходимости — совершал и требы.
Творец одарил этого священника даром провидения и познанием тайных глубин человеческих душ. К нему отовсюду тянулся страждущий люд: одни приходили на искреннюю исповедь, другие — за советом и под благословение, иные шли узнать — как молиться за фронтовиков — как за живых, или как за мёртвых. Богомольцы поражались редкой прозорливости предельно смиренного отца Адриана и необыкновенной силе его молитвы. Часто замечали — батюшка юродствует. А однажды сослужащий старцу священник увидел его в алтаре несколько приподнятым над землёй и окружённым неземным сиянием.
Схиигумену Адриану было открыто упразднение в конце 40-х годов Козельщинской обители. Накануне печальных дней он узрел, как с запрестольного образа сошла Царица Небесная и медленно вышла из храма. В момент закрытия монастыря батюшка всячески поддерживал сестёр, но ехать с ними в Лебедин по крайней своей слабости уже не мог. Последние годы своей жизни схимник провёл в Кобеляках, где в 1953 году почил и был похоронен на городском кладбище.
Возвращаясь к жизнеописанию Нилы Новомодной, прибывшей в Козельщинский монастырь в начале 40-х годов, необходимо сказать, что первое время её пребывания там проходило в неуклонных трудах, посещении церковных служб, пении в сестринском хоре, неупустительном выполнении молитвенного правила, созидании своей души и любимом рукоделии — вышивании (преимущественно златошвейничестве). Она старалась находиться в полном послушании у настоятельницы и на всякое дело испрашивала её благословение. Скудость средств обители и строгость устава не пугали девушку. Было ветхо, бедно, но умилительно.
Радостные дни сестринского общежития вскоре были омрачены для Неонилы неожиданным событием — молодая особа сильно заболела, и случилось сие при таковых обстоятельствах. На светлый день Воскресения Христова Нила разговелась кусочком пасочки и пасхальным яйцом, а после этого упала без сознания. Болезнь была абсолютно неожиданной и имела непонятный характер. Сестры отчаялись о её жизни и, посовещавшись с батюшкой, решили посвятить Новомодную в монашество. В 1942 году абсолютно бессильная Нила была пострижена в мантию с именем Серафимы. Чин совершил духовник обители схиигумен Адриан. Безусловно, что постригая Неонилу и давая ей архангельское имя, он провидел её пламенное служение Господу и её великое будущее.
К большому удивлению окружающих, монахиня Серафима не умерла, а вскоре поднялась с болезненного одра и, безмерно обрадовав молившихся за неё насельниц, стала петь в монастырском хоре. Затем она включилась и в остальные послушания, ибо тяжёлой работы в обители в то сложное время было немало. Маленькая и отнюдь не богатырского здоровья, она трудилась изо всех сил, ибо с детства была чужда праздности и лени. Любое дело на монастырском поприще Христова невеста выполняла со страхом Божиим и ревностным усердием.
Но недолго матушка Серафима утешалась пребыванием в стенах любимого монашеского ложа. В 1949 году Козельщинскую святыню закрыли, мотивировав это тем, что её возрождение в годы фашистской оккупации являлось якобы незаконным, а регистрация общины, по советским меркам, недействительной. Сестры, рыдая, собирали свои узелки. Планировался переезд в Лебединский Свято-Николаевский монастырь. Тяжкое предчувствие подсказывало: там они будут находиться недолго. Так, собственно, и случилось... В начале роковых 60-х и эту обитель постигла тяжёлая участь, и после её закрытия матушки разбрелись кто куда.
Трудно описать весь тот ужас, который одолевал сестёр, ставших свидетелями очередного поругания их монашеского козельщинского гнезда. Видеть все это было мучительно больно. Бывшим насельницам предстоял долголетний подвиг терпения...
С этого времени, по словам самой монахини Серафимы, начались для неё мучительные годы скитаний. Большую часть времени она проводила на родине, в селении Демьяновка, трудясь на простых работах, преимущественно уборщицей. Среди мирских соблазнов и забвения всего святого в суетном коммунистическом пространстве ей было невероятно скорбно. Образом жизни в этом бытии служило для матушки самозабвенное трудолюбие, а главным смыслом существования являлась уединённая домашняя молитва и чтение святоотеческих книг. Общалась она крайне мало, преимущественно в силу деловой или хозяйственной необходимости. На работе же была исправной и добросовестной советской труженицей, отдавая кесарево кесарю, — но при этом ревностно бдила чистоту монашеских обетов. На стезе целомудрия было для невесты Христовой немало шипов. Рассказывали, что один из её соработников приставал к ней с развратными словами и даже хотел снасильничать. Однажды матушка вынуждена была, защищаясь, ударить сего негодяя. Мужественный отпор столь хрупкого существа вынудил последнего навсегда оставить свои лихие намерения. Вскоре он неожиданно скончался. Многие годы спустя монахиню Серафиму мучило чувство вины перед этим человеком.
Шли годы, тоска по сестринскому общежительству неустанно томила её сердце. В середине 50-х жизненные обстоятельства сложились так, что служительница Божьей нивы смогла снова оказаться в монастырских стенах — теперь уже Полтавской Крестовоздвиженской обители. В личных дневниковых записях монахини Антонии (Жартовской), речь о которой шла ранее, отмечено: «26 августа 1956 года. Приехала на жительство мон. Серафима Козельщ. (Новомодная Неонила Иадоровна 2-ая) Апполинариева сестра. От младенчества весьма замечательна. С младенчества имеет замечательный дар — голос, дискант и расположение к регенству». А в «Летописи личного порядка», ведомой матушкой Антонией, есть следующая запись: «Опять прошли года. И вот на пороге у меня небольшая монашенка с характером, «Новомодним» лицом и голубыми глазками, с милым, как щебетание птички, разговором (вот что значит выросла среди любящих старших сестёр). Серафима? Да Вы угадали! Побыла у нас — поехала домой. Но волей судеб с работы пришлось уйти, и вот она здесь. Как можно оценить эту жизнь? Воистину из млада — судил тебе Господь здесь быти. Так оно и должно было быть. На тебе, говорю, было написано — куда твой путь, когда тебе было 6 лет! Вот прошло тридцать с лишним лет, и ты тут!».
В Полтавской обители матушке Серафиме определено было быть недолгое время, ибо 8 июля 1960 года сестринская жизнь в её стенах прекратилась. Монастырь расформировали, а насельницам предложили переселиться в Лебединский монастырь Черкасской области. Краткий период пребывания в Крестовоздвиженской святыне стал для матушки знаменательным. Там она познакомилась с иеросхимонахом Симеоном (Сиверсом), приехавшим в Полтаву 20 августа 1956 года, по благословению полтавского владыки Серафима (Шарапова) и находящемся в обители до 22 февраля 1957-го. Встреча с этим подвижником и его назидания стали для монахини Серафимы определяющими — с тех пор она называла его своим духовником.

«На всяком месте владычествия Его благослови душа моя Господа» (Пс. 102, 22)
С тяжким сердцем и болью души возвращалась матушка Серафима из благодатного монастырского ложа в суетно-безбожное мирское бытие. Но такова была её участь. В 1964 году она переехала на жительство в Кобеляки, к своим сёстрам, к тому времени уже тоже монашествующим. Купножитие возрадовало её, а поддержка родных значительно укрепила. В этом маленьком городишке она имела возможность посещать тамошний Свято-Покровский храм и трудиться на поприще церковного регента. Наряду с храмовым послушанием матушка выполняла ещё одну важную миссию — занималась духовным наставлением и христианским воспитанием своих племянниц — Ольги и Татьяны. Сие она считала, пожалуй, самой главной миссией во время своего пребывания в Кобеляках. Девочек матушка очень любила, отдавала им часть своего сердца, но при этом вела их в строгости и абсолютном послушании. Следует упомянуть, что в те годы монахиня Серафима часто ездила вместе с ними к своему духовному руководителю отцу Симеону (Сиверсу), ставшему вскоре схиеромонахом Сампсоном. Забегая немного вперёд, скажу: доброе семя, посеянное тётей в сердцах юных девиц, дало явные плоды, а правильное воспитание послужило для них фундаментом их будущего монашеского бытия. Ибо, попав в стены Пюхтицкой Свято-Успенской обители, богобоязненные послушницы Ольга и Татьяна безропотно и смиренно выполняли все самые сложные работы, на которых, собственно, и заприметил сих Божиих пчёлок будущий патриарх Алексий (Ридигер). Святейший, в бытность свою епископом Таллинским и Эстонским, часто посещал этот Господний удел, всячески опекал и особо заботился о нем. Позже он благословил их заниматься восстановлением Иоанновского монастыря в Санкт-Петербурге.
Уместно сказать, что одной из характерных особенностей монахини Серафимы была великая любовь ко святым местам Руси. Это чувство подвигало её к паломничеству, в те годы зачастую непростому и весьма трудному. Она стремилась к немногочисленным тогда уцелевшим и не осквернённым святыням, могущим утешить и уврачевать её скорби сердечные. Посещала Псково-Печерский, Корецкий, Красногорский монастыри. Благодетельным и отрадным было для неё пребывание в таких местах; редкие дни, проводимые монахиней там, служили для неё отдыхом и наслаждением. Во время сих незабвенных путешествий матушка вдохновлялась и воскресала духом. Подать на обитель милостыню, да ещё сделанную или взращённую собственными руками, являлось для неё обязательным условием паломничества. Бывало, собираясь в Почаевскую Лавру, она загружалась так, что не могла и с места сдвинуться. Хватало ноши и для помощников-попутчиков. Но с Божией помощью паломница каждый раз добиралась до цели своего путешествия. Собственно, подаяние на храмы и нуждающимся людям было для монахини Серафимы неотъемлемой частью её жизни, и она с радостью спешила его творить.
В конце 70-х её сестры, которые жили в Кобеляках, умерли, и матушка стала хозяйкой небольшого домика. Теперь одиночество доставляло ей удовлетворение. Она любила длинные зимние вечера, во время которых, скрытая от людских взоров, занималась рукоделием: шила церковные облачения, вышивала их бисером, вязала носки, ткала ковры, а также делала свечи (причём только из светлого воска). У матушки был развит тонкий художественный вкус, поэтому все созданное ею было искусным и изысканно красивым. Следует также заметить, что монахиня Серафима являлась исключительно опрятным человеком и не терпела безалаберности. Видя во всем Божием творении удивительную гармонию, она и сама стремилась находиться во всегдашнем порядке, к чему проявляла особое усердие. Все и всегда у неё было предельно ухоженным, чистым, наглаженным. Аккуратность Христова труженица считала обязательным качеством для христианина.
Одевалась она просто, в миру старалась не выделяться, дабы скрывать своё истинное предназначение. А в качестве назидания вспоминала, как приехала ещё в детстве на послушание в Козельщинский монастырь нарядной, — и сестра Аполлинария заставила её переодеться в плохенький ветхий сюртучок с чужого плеча и приказала носить именно его.
Матушка Серафима, несмотря на слабое здоровье, всю свою жизнь строго соблюдала все православные посты, ела воздержано и мало. Но при этом, как умелая хозяйка, готовила вкусные трапезы, особенно почитая ими храмовые и праздничные дни. Было у неё в Кобеляках и небольшое хозяйство: сначала держала она корову, а затем завела овечек, которые любила как Евангельскую тварь.
В быту и в общественных местах избранница Христова была крайне внимательной и щепетильной, старалась беречь свой ум и взгляд от всего не монашеского и блюсти чистоту даже в малейшей мелочи. Вспоминали, что, к примеру, в общественном транспорте она никогда не садилась рядом с мужчиной или на его место. Некоторым это казалось странным, граничило с крайностью, но для монахини сие было нормой внешней защиты от вездеприсущих соблазнов. Без сомнения, было у Серафимы много забот и сомнений, столкновений с людьми и внутренней брани, но в этом-то и рос её дух, образовывалось терпение, крепость, мужество, достойное звания Божией трудницы. Матушка обладала даром рассуждения, отличалась свежестью мысли, старалась умудрять неразумных и внушать ближним, общающимся с ней, все доброе и чистое. Монахиню нередко обижали, презирали, обворовывали, уносили из дома самое дорогое — святыни. Но она все сносила и молилась за обидчиков.
Кобелякский период жизни матушки Серафимы был ознаменован для неё еще одним христианским делом. Стечением обстоятельств труженица церковной нивы стала посещать Свято-Воскресенский храм в селении Могилёв Царичанского района Днепропетровской области. В то время его настоятелем был глубоко молитвенный архимандрит Иоанн (Кишиков).
Именно это место и стало в 80-е годы очагом православного единения многих ревнителей благочестия. Могилёвская церковь свела матушку Серафиму с удивительными людьми, подвижниками и исповедниками, мало известными миру, но являющими нерушимую веру в Промысел Божий, веру, творящую чудеса. Среди них был старец Иероним (Серга), ранее священник Козельщинской обители. На его долю выпало три жестоких этапа ссылок и тюрем. Вид сего благодушного отца был поразителен: согбенный, измождённый подвигами и издевательствами, непрестанно творящий молитву, но вместе с тем — всегда приятен и радушен. Племянник батюшки Иеронима, богобоязненный мирянин Николай Артемьевич Серга, проживавший неподалеку от Могилёва, тоже часто посещал эту церковь, трудился по её благоустройству, всячески помогал. Во всех добрых начинаниях Николай Артемьевич был также лучшим помощником монахини Серафимы, так сказать, её «правой рукой».
Регулярным молитвенником Покровской святыни являлся инок Илия (Илья Никитович Грищенко), житель села Преображенка Царичанского района. Высокий (под два метра ростом), крепкий по телосложению, он не мог самостоятельно передвигаться, ибо бесчисленные годы тюремных мытарств повредили его ноги. Будучи стойким исповедником Христовой веры, он не принимал советской власти, не вступал в колхоз, открыто обличал вездесущее безбожие, за что, собственно, и получил сполна.
Монахиня Серафима прикипела к сим почтенным людям всем своим естеством. Они были просты и сердечны, предобры и пресмиренны. Проходили тайное монашество, опытно упражняясь в добродетельном подвиге. Рассказывали, что матушка не раз видела, как во время службы над иноком Илией, сидящим под клиросом, появлялось неземное сияние. «Его молитва — словно у огненного пророка Илии», — говорила она близким. Служить с такими подвижниками было для монахини великой радостью, ибо всех их объединял «общий знаменатель» — великая ревность по Бозе. Матушка Серафима была живого, решительного характера. И решительность эта выражалась прежде всего в отстаивании достойного прославления Господа, которое она понимала как чёткое, без сокращений, с внятным чтением и слаженным пением, исполнение богослужебного чина. Она обладала чудесным голосом, имела дома клавесин, на котором играла для себя и с помощью которого изучала нотное песнопение. Будучи регентом и псаломщиком могилёвского храма, монахиня Серафима стала как бы во главе всей общины, старалась ввести во всем церковном делании чёткий порядок и всячески поддерживала его, по мере сил и возможностей занималась также благоустройством сего дома Господнего. Сама же, приезжая в эту церковь, останавливалась в маленькой сторожке-мазанке.
Времена были напряжённые, православные старались общаться тайно, сходились и расходились поодиночке, дабы не накликать на себя беду. Могилёвская община заметно раздражала власть имущих, и особенно они не терпели «кобелякскую монашку» — как главную «закоперщицу» всего «мракобесного» уклада. А вот простые люди преимущественно её глубоко уважали, просили на поминки и похороны.

 «Величит душа моя Господа и возрадовася Господь о Бозе, Спасе моем» (Пс. 9, 1)
Шли годы. С умножением лет здоровье Божией трудницы все более ослабевало, но она неустанно ждала того дня, когда сможет снова стать на молитву в Козельщанском монастыре. Десятками лет в глубине сердца матушки Серафимы постоянно теплилась надежда, что святыню обязательно откроют. Подкреплением этому чувству были слова иеросхимонаха Сиверса, ещё в 50-е годы провидевшего воскрешение сей обители. И это время приспело. В 1987 году начали открыто поговаривать о возрождении Рождество-Богородичного удела. Осенью 1989-го на уровне местного райсовета было принято решение об открытии в стенах бывшей обители храма и регистрации церковной общины. К марту 1992 года в Козельщину съехались некоторые сестры, ранее подвизавшиеся в козельщинской обители. Перо не в состоянии выразить того счастья, которое испытала монахиня Серафима при открытии обители, а вскоре и при возвращении туда чудотворного образа Богородицы.
Десятки лет, тоскуя по своей родной святыне, она ездила на богомолье в Красногорский Золотоношский монастырь, где поклонялась тамошнему списку Козельщинской иконы. «Я дождалась этой радости, снова поступила в свою любимую обитель, с этого времени живу в ней, радуюсь и благодарю Господа за Его великие милости», — писала матушка в своей автобиографии, составленной в 90-е годы.
Позволю себе заметить, что многие люди не рекомендовали монахине Серафиме возвращаться в монастырь, намекая на то, что силы для его возрождения у неё уже ничтожные. Прекрасно осознавала это и она сама. Но, уповая на помощь Божию, она твёрдо решилась ехать на поднятие из пепла святыни, без которой не представляла своего бытия.
Хорошо помню начало возрождения Козельщинского удела. Несколько матушек, преимущественно стареньких, — и неописуемо большие объёмы работы... Казалось, что поднять святыню из пепла невозможно. Но молитвенные прошения её насельниц повседневно взывали к Небесам, — и покровительство Владычицы ясно ощущалось во всем. Были и явные чудеса. Обитель — хоть и медленно, по крупицам, — воскресала.
В первые годы жизнедеятельности святыни монахиня Серафима выполняла различную работу и более всего бралась за самую простую и грязную. Она никогда не гнушалась этого, а, наоборот, стремилась выполнять послушания, вызывающие у некоторых смущения и брезгливость. Так, к примеру, часто убирала отхожие места. Своей духовной воспитаннице она однажды сказала: «Поедешь куда-либо, то ли в гости, то ли на богомолье в какую-то обитель — иди и убирай там туалеты». Матушка учила, что таковое деланье смиряет человеческую гордыню и очищает множество его грехов.
Старожилы вспоминали, что насельницу Серафиму, несмотря на её преклонные года, трудно было увидеть отдыхающей. её руки всегда что-то творили. Часто в то время, когда можно было немного посидеть, она уходила в ещё не обустроенный собор и чистила там фасоль. В дырявом здании гуляли сквозняки и холод, но её ничто не смущало.
Долгое время монахиня Серафима жила в одной келье с матушкой Ираидой (Кравцовой), ставшей настоятельницей открывшегося монастыря. Их объединяло общее прошлое, проведённое в стенах обители в 40-е годы. Они были почти ровесницами по принятию монашеского пострига, но абсолютно разными по характеру и нраву, однако чудесно дополняли друг друга. Первая — общительная, несколько романтическая по натуре и во многом лояльная. Вторая — сдержанная, малоречивая, целенаправленно-сосредоточенная. При всем этом матушки были удивительно единодушны и сродны сердцем в преданности Козельщинской святыне.
Закономерно, что после смерти игумении Ираиды жребий настоятельства пал на сестру Серафиму — как на самую духовно зрелую и опытную насельницу обители. Матушка всячески бегала этого и упиралась, как могла. Однако 28 июня 1996 года она была назначена старшей сестрой обители, а 26 ноября того же года состоялось и её поставление во игумении. Возведение в этот чин произвёл митрополит Феодосий (Дикун) в Крестовой церкви архиерейского дома.
Девять лет настоятельница Серафима покойно управляла Рождество-Богородичным уделом Богоматери. Период её игуменства не отличался излишней заботой о благоустройстве святыни, благочинии в храме и приличном поведении живущих в обители, ибо более всего она, как мать сестринской общины, прилагала своё сердце к другому — ко внутреннему деланию. Настоятельница задавалась мыслью в первую очередь воскресить то, что она считала главным, — молитвенный фундамент Божьего удела, зажечь в возродившейся обители не столько внешнюю монашескую жизнь, сколько дух того благодатного света, которым монастырь сиял в прежние времена. Весь свой труд, любовь, заботу и всю душу она отдавала именно такой цели. С этим были сопряжены многие скорби, смятения и неприятности, ибо более всего враг рода человеческого ненавидит в людях молитвенное стяжание.
К каждому делу, которое она считала важным, матушка Серафима имела обыкновение приступать с осмотрительностью и осторожностью, предварительно взвесив все обстоятельства и хорошо помолившись. Отмечу, что на долю той, которая стоит во главе, указывает путь и сосредотачивает усилия, неминуемо выпадает немало тревог и бед. Ибо в той же мере, в какой полезно благодушие в сочетании с благоразумною взыскательностью, чрезмерная строгость является неуместной и вредной, а безграничная доброта, мешающая в нужном случае употребить благотворную твёрдость для ослушных и непокорных, ещё несравненно пагубнее, ибо влечёт за собой нестроение, своеволие, распущенность и нравственный упадок обители. Настоятельница Серафима разумела мудрую меру твёрдости, необходимую для успешного правления, и в то же время безгранично любила и жалела сестёр, вручённых ей Богом под опеку.
Говорила игумения негромко, мерно, но убедительно. Временами она была строга и требовательна, но чаще — ободряла душу упавшей духом насельницы, часами беседуя с ней в уединении. Благонамеренные сестры внимали ей и повиновались, но, к сожалению, были и такие, которые, не имея истинных понятий о внутреннем монашеском устроении, глубоко не понимая ни духа начальницы, ни изложенных ею требований, возмущались якобы излишней непреклонностью матушки и даже сплетали на неё ковы и разные поношения.
Однако отличительной чертой игуменства монахини Серафимы было именно её снисхождение к людям, всепрощение и неукорение. «Имейте ко всем любовь и милосердие» — ежечасно звучало из её сердца. Она старалась никого не осуждать, чему учила и других. К примеру, когда кто-то жаловался на человека, что-либо унёсшего с обители, настоятельница мягко говорила: «А может, оно ему нужно». Простота веры матушки, чистота её сердца и немая наука молитвенного молчания служила для многих лучшим учителем благочестия. Следует отметить, что игуменья Серафима отличалась предельной скромностью, всячески бегала людской славы и даже малейшей похвалы. Воздаянию за все и вся благодарения Богу и славы Пречистой учила и вручённых ей Господом сестёр.
С богомольцами, посещающими монастырь, настоятельница общалась мало, можно сказать, избранно, — когда считала, что это необходимо для их пользы душевной и назидания. «Знай себя, и достаточно с тебя», — напоминала она тем, кто внимал собственной душе. Очень ранило монастырскую мать человеческое неверие, безразличие ко всему чистому и святому. Помнится, некоторым девицам, обращавшимся к ней за советом касательно благополучного замужества, она говорила: «Ты держи среду и пятницу, не вкушай до вечера, а тогда только съешь кусочек хлеба и выпей водички». Тем юным особам, которые сохранили чистоту девства, она благословляла украшать чудотворный образ к праздникам, сплетать на него веночки. Матерям, пекущимся о спасении собственных чад, игуменья давала краткое и довольно посильное назидание: «Ежедневно клади за детей хоть по три земных поклончика Пречистой с молитвой «Богородице, Дево, радуйся...» и вручи их её заступничеству. И будут они всегда под всесильным Покровом». Как-то она сказала одной родительнице: «Поверь Господу и мне. Как только выходит ребёночек из материнской утробы на этот свет, перекрести его, помолись о нем и благослови. Каким как вышел чистым, таким он и уйдёт».
Одну семейную рабу Божию, у которой семья была нецерковной, игуменья поучала: «Ты прежде чем идти в храм в воскресные или праздничные дни, уберись накануне дома хорошенько, приготовь для всей семьи покушать. Затем обратись ко всем со словами: «Миленькие мои, пойдёмте вместе в церковь». А коль они не захотят, то попроси ласково: «Дорогие, отпустите меня туда с миром». Старайся, чтобы во всем была любовь и согласие».
Матушка обладала удивительным даром — поразительно просто объяснять самые запутанные вещи своим бесхитростным сердцем. А ещё прозревала у других искренность веры, свойственную ей самой. Выразительно чувствовала она чистые сосуды, редчайшие в наше время даже в юных личностях. К ним питала особое благорасположение и уделяла им немало внимания. Всегда радушно встречала она деток, приходящих на Богослужение, радовалась их соединению с Богом.
Иногда, дабы поправить своё здоровье, расстроенное многими трудами и неприятностями, монахиня Серафима на некоторое время удалялась в Кобеляки, а затем, с новым вдохновением, возвращалась в монастырь. Мысль о том, что последний могут внезапно закрыть, не покидала настоятельницу годами. Отсюда её некоторая боязнь, а также стремление почаще навещать кобелякскую усадьбу, дабы убедиться в том, что с ней ничего не случилось и что, в случае необходимости, будет куда уйти. Такое чувство было свойственно многим людям, пережившим гонения и притеснения.
Посещение Кобеляк имело для матушки и хозяйственное значение, ибо там она основательно «упаковывалась» милостыней, с которой затем направлялась в родную обитель. И, зачастую, пешком. С перевязанными на два плеча узлами, наполненными разной всячиной, нужной в монастырском хозяйстве, и продуктами питания преодолевала она нередко более 20 км.

«Се удалихся бегая и водворихся в пустыни» (Пс. 7,9)
Монастырская жизнь шла своим чередом, но с каждым годом матушка чувствовала, что стареет и что ей окончательно изменяет здоровье, слабое и в молодости. Немощное тело все больше ощущало упадок сил. Прежний мужественный дух, прежняя сила воли все ещё обитали в этом обветшалом теле, но работать по-прежнему оно уже не могло — физические силы иссякли. И игуменья начала задумываться об удалении от управленческих дел, присматриваться к сёстрам, ища между ними ту, которая должна заменить её.
Когда духовное руководство, взирая на просьбы монастырской матери Серафимы, назначило настоятельницей другую насельницу монастыря, матушка полностью посвятила себя молитвенным трудам, которые были для неё, согласно её слов, «источниками живыми» и «небесными цветами». Вечером 18 ноября 2002 года в Спасо-Преображенском храме Козельщинского монастыря она была пострижена епископом Полтавским и Кременчугским Филиппом в Великую схиму без изменения имени. Под чудное пение сестринского хора многоуважаемая старица благоговейно давала высшие монашеские обеты, внимала каждому архиерейскому слову.
Приняв Ангельский образ, матушка стала подражать любомудрию пустынножителей, удалилась от общения с внешним миром. Сосредоточение и богомыслие стало теперь её послушанием. Избрав христианское самоотвержение, она постоянно молчала, но при этом не оставляла заботы и попечения о своих ближних, усугубив молитвенный подвиг за них. В некоторых случаях сестры замечали за настоятельницей моменты юродства Христа ради. Несомненной была и её духовная прозорливость. Находясь в своей келье, она прозревала многое, что происходило в обители, провидела некоторые грядущие события, защищала её насельников от невидимой вражеской брани. Часто замечали, что физически она присутствовала в своей комнате, а душой находилась где-то далеко. «Где Вы были, матушка?» — спрашивали погодя. «Да в алтаре», — отвечала, или — «В кельях», или многозначительно говорила: «Да...».
Как то поздним вечером на монастырского священника случилось нападение болящей женщины, а затем ему пришлось ехать в ночной электричке, где буйствовала агрессивная группа пьяной молодёжи. Матушка, почувствовав неладное, ревностно молилась за него до полуночи, к чему призывала и рабу Божью, находящуюся рядом с ней.
Однажды схимница сказала: «Будет покойник». В это время монастырская насельница Тавифа находилась в больнице с тяжким недугом туберкулёза, после чего вскоре умерла. Последняя была воспитанницей детдома, ей исполнилось лишь 33. Сей Божий цветок ушел из жизни неожиданно рано. Матушка особо любила эту чистую и светлую душу, очень скорбела и плакала о ней. На 40-й день после смерти Тавифы она радостно воскликнула в присутствии своей келейницы: «Ой, смотри, смотри, как её (т.е. Тавифы) душечку ангелы несут!»
Пока позволяли силы, почтенная старица Серафима неупустительно посещала Божий храм. Когда же ей отказали ноги, матушку стали возить туда на колясочке. Многие паломники помнят, как ожидали в начале и конце богослужения того момента, когда схимницу провезут по храму и можно будет получить её благословение, а то и молчаливый ответ на жизненный вопрос — ответ, выраженный ею во взгляде.
Однако нельзя не вспомнить и тот прискорбный факт, что весьма престарелой подвижнице, абсолютно немощной силами и прикованной к своему печальному ложу, пришлось претерпеть также немало обид и притеснений от тех, кто за ней ухаживал. Случались и недоразумения. Она страдала молча, смиренно, с благодушным христианским терпением, никого не обвиняя и не упрекая. Это был её крест.
Несколько раз матушка замирала, было нечто в виде клинической смерти. Приезжали врачи, являлась «Скорая помощь». Физиологические признаки показывали — наступил конец. Но, к величайшему удивлению медперсонала, это было абсолютно не так. Проходило время, и схимница снова возвращалась к жизни. Подобные ситуации заставили некоторых докторов основательно задуматься над смыслом земного бытия и уверовать в бессмертие души.

«Яко не имамы здесь пребывающего града, но грядущего взыскуем» (Евр. 13, 4)
2 июля сего года сердце схиигумении Серафимы все же остановилось. Божия угодница ушла тихо и мирно, будучи достойно уготованной к отходу в мир иной. Всю свою жизнь, горя высшей любовью, укреплённой и освящённой верою, она находилась в предначатии блаженства. Теперь же невеста Христова вступила в желанную Вечность.
Днем смерти матушки была суббота. В народе бытует предание, что в этот день уходят из жизни те, кто, так сказать, уже сполна выполнил свою земную миссию. Представление Великого человека нередко сопровождается определёнными предзнаменованиями. Насельницы обители помнят, как в пятницу после вечернего крестного хода в монастыре резко трижды прокричал сыч. Позже, уже под покровом ночи, он сел на окно кельи матушки Серафимы и почти «заплакал». Столь зловещее завывание ночной птицы, обычно предупреждающей о какой-то беде, тяжким предчувствием отозвалось в сердцах сестёр. На следующий день обитель зарыдала...
Каждое утро схимницу готовили ко Причастию Святых Таин — она соединялась со Христом ежедневно. Омывали, опрятывали тело. Это были одни иссохшиеся косточки, измученные трудами, а также множественными травмами и ушибами. Однажды, укладывая сено, матушка Серафима поломала ключицу и, как всегда, не уделив себе ни малейшего внимания, оставила это без медицинского присмотра. Кость, разумеется, срослась неправильно и заметно торчала. От больших тяжестей монахиню годами мучила грыжа, страдал позвоночник.
В ранние часы субботы, выпавшей на 2 июля, были проделаны привычные процедуры. Матушка выглядела совсем слабенькой, тело было еле тёплым, но она все терпеливо вынесла и, уже будучи в полном парадном облачении, казалось, хотела вздохнуть. Но на это ей не хватило силы. Присутствующая рядом раба Божья вдруг почувствовала, что изо рта схиигумении вышло удивительное дыхание, как бы нематериальное, скорее похожее на клубочек какой-то невыразимой, но явно ощутимой любви. Старица склонила голову и испустила дух. Часы показывали 06:50.
После смерти лицо Божьей угодницы осветилось дивным светом, а комната вмиг наполнилась благоуханием. В этот день Божья угодница не успела на земле принять таинство Причастия. Теперь её единение с Господом было уже неземным. Вид усопшей, лежавшей в своём строгом и торжественном покое, в схимническом одеянии, смиренная духовная красота её лица говорили о преставлении из бренного мира в вечное упокоение и нескончаемую радость.
Прах почившей положили в простой дубовый гроб (матушка говорила, что именно в таких надлежит хоронить православных христиан), сделанный по её просьбе задолго до смерти, а затем принесли в соборный храм. На третьи сутки покойная была благоговейно отпета при многочисленном стечении народа, желавшем воздать последний долг Божьей труженице. Прощающиеся лобызали её руки, испрашивали прощальное благословение. После окончания Литургии и заупокойного чина Владыкой Филаретом (Зверевым) были произнесены проникновенные и особо трогательные слова о сей великой подвижнице благочестия полтавского края. Затем прах схиигумении был предан земле: согласно завещанию, его положили в специально уготованный склеп напротив её кельи. На том месте в прежнем веке находились монашеские захоронения, затем они были уничтожены представителями советской власти. При жизни матушка Серафима много молилась на сем бывшем некрополе, подчёркивая, что там были похоронены великие молитвенники.
Следует отметить, что во время смерти схиигумении Серафимы многие люди, находящиеся в Спасо-Преображенском храме и ещё не знавшие о преставлении матушки, слышали дивный запах, наполняющий церковь несколькими приливами. Подобное благоухание появилось в этот период и в коридорах, между кельями второго этажа. Одна раба Божия, искренно любившая и глубоко уважавшая матушку, на второй день после похорон старицы увидела над её могилкой необычную радугу, образовавшую как бы крест.
Ныне над местом упокоения матушки теплится неугасаемая лампада. Монастырские насельницы приходят к месту погребения своей бывшей настоятельницы, дабы испросить благословения перед началом послушания, а некоторые рассказывают ей о сестринских проблемах и радостях, изливают свои душевные состояния. Спокойною, немятущеюся, тёплою памятью поминают матушку у её могилы богомольцы, посещающие козельщинский удел Богородицы. Все, притекающие к надгробию схиигумении Серафимы, верят, что она и за пределами сего бытия не оставит своей молитвенной заботой и любовью ту обитель, в которой проходил её многотрудный и долголетний земной подвиг и в которой, свято совершив своё служение, она легла на покой до великого дня Суда Божьего.

Сегодня же Светоч Любви Матери Божией, Ее Козельщанский монастырь, умножается красотою внешней  и пышностью молитвы трудами ученицы матушки Серафимы – игумении Варсонофии (Семенюк). Именно в последние годы трудами игумении Варсонофии, призывающей к монашеской строгости насельниц обители, требовательной, прежде всего, к самой себе, чем и собирающей в монастыре благотворителей и меценатов, в монастыре появились новые часовни, установлен Поклонный Крест, оборудована в несколько сотен метров кирпичная ограда, выполнен ремонт Собора и многое-многое другое. Но главное, что есть в обители – молитва ко Господу и Заступничество, обращающихся к Ней, Пресвятой Богородицы!


 Составлено с использованием материалов  http://www.mgarsky-monastery.org/kolokol.php?id=2572

Комментарии

Популярные сообщения из этого блога

К смыслу праздника Крещения Господня погружение в прорубь не имеет ровно никакого отношения!

За щорічною традицією пропонуємо перегляд фільму «Дрібний дощ» авторства пономаря нашого храму, режисера та актора, Народного артиста України Георгія Делієва

Иеромонах Вячеслав (Максименко): Господа артисты, с Днем вашего Небесного Заступника!